Неточные совпадения
Наполеонами и так далее, все до единого были преступниками, уже тем одним, что, давая новый
закон, тем самым нарушали древний, свято чтимый
обществом и от отцов перешедший, и, уж конечно, не останавливались и перед кровью, если только кровь (иногда совсем невинная и доблестно пролитая за древний
закон) могла им помочь.
Понеже добродетель есть вершина деяний человеческих, то исполнение ее ничем не долженствует быть препинаемо. Небреги обычаев и нравов, небреги
закона гражданского и священного, столь святыя в
обществе вещи, буде исполнение оных отлучает тебя от добродетели. Не дерзай николи нарушения ее прикрывати робостию благоразумия. Благоденствен без нее будешь во внешности, но блажен николи.
Не дерзай никогда исполнять обычая в предосуждение
закона.
Закон, каков ни худ, есть связь
общества. И если бы сам государь велел тебе нарушить
закон, не повинуйся ему, ибо он заблуждает себе и
обществу во вред. Да уничтожит
закон, яко же нарушение оного повелевает, тогда повинуйся, ибо в России государь есть источник
законов.
Но что ж претит моей свободе?
Желаньям зрю везде предел;
Возникла обща власть в народе,
Соборный всех властей удел.
Ей
общество во всем послушно,
Повсюду с ней единодушно.
Для пользы общей нет препон.
Во власти всех своей зрю долю,
Свою творю, творя всех волю, —
Вот что есть в
обществе закон.
Муж и жена в
обществе суть два гражданина, делающие договор, в
законе утвержденный, которым обещеваются прежде всего на взаимное чувств услаждение (да не дерзнет здесь никто оспорить первейшего
закона сожития и основания брачного союза, начало любви непорочнейшия и твердый камень основания супружнего согласия), обещеваются жить вместе, общее иметь стяжание, возращать плоды своея горячности и, дабы жить мирно, друг друга не уязвлять.
Властитель первый в
обществе есть
закон; ибо он для всех один.
Если в
обществе нравы и обычаи не противны
закону, если
закон не полагает добродетели преткновений в ее шествии, то исполнение правил общежития есть легко.
Посылает он за моими сочленами, увещевает их, представляет гнусность таких мнений, что они оскорбительны для дворянского
общества, что оскорбительны для верховной власти, нарушая ее законоположения; обещает награждение исполняющим
закон, претя мщением не повинующимся оному; и скоро сих слабых судей, не имеющих ни правил в размышлениях, ни крепости духа, преклоняет на прежние их мнения.
Сие запрещают правила естественности, яко вещь бесполезную для человека, сие запрещать долженствовал бы
закон гражданский, яко вредное для
общества.
«Да, одно очевидное, несомненное проявление Божества — это
законы добра, которые явлены миру откровением, и которые я чувствую в себе, и в признании которых я не то что соединяюсь, а волею-неволею соединен с другими людьми в одно
общество верующих, которое называют церковью.
— Я вот что намерен сказать, — продолжал он холодно и спокойно, — и я прошу тебя выслушать меня. Я признаю, как ты знаешь, ревность чувством оскорбительным и унизительным и никогда не позволю себе руководиться этим чувством; но есть известные
законы приличия, которые нельзя преступать безнаказанно. Нынче не я заметил, но, судя по впечатлению, какое было произведено на
общество, все заметили, что ты вела и держала себя не совсем так, как можно было желать.
Если же назначение жалованья отступает от этого
закона, как, например, когда я вижу, что выходят из института два инженера, оба одинаково знающие и способные, и один получает сорок тысяч, а другой довольствуется двумя тысячами; или что в директоры банков
общества определяют с огромным жалованьем правоведов, гусаров, не имеющих никаких особенных специальных сведений, я заключаю, что жалованье назначается не по
закону требования и предложения, а прямо по лицеприятию.
Отец и мать Грэя были надменные невольники своего положения, богатства и
законов того
общества, по отношению к которому могли говорить «мы».
Не далее как дней пять тому назад, в одном здешнем, по преимуществу дамском,
обществе он торжественно заявил в споре, что на всей земле нет решительно ничего такого, что бы заставляло людей любить себе подобных, что такого
закона природы: чтобы человек любил человечество — не существует вовсе, и что если есть и была до сих пор любовь на земле, то не от
закона естественного, а единственно потому, что люди веровали в свое бессмертие.
За границей теперь как будто и не бьют совсем, нравы, что ли, очистились, али уж
законы такие устроились, что человек человека как будто уж и не смеет посечь, но зато они вознаградили себя другим и тоже чисто национальным, как и у нас, и до того национальным, что у нас оно как будто и невозможно, хотя, впрочем, кажется, и у нас прививается, особенно со времени религиозного движения в нашем высшем
обществе.
Если что и охраняет
общество даже в наше время и даже самого преступника исправляет и в другого человека перерождает, то это опять-таки единственно лишь
закон Христов, сказывающийся в сознании собственной совести.
И что было бы с преступником, о Господи! если б и христианское
общество, то есть церковь, отвергло его подобно тому, как отвергает и отсекает его гражданский
закон?
К этим людям он, ближе узнав их, причислил и тех развращенных, испорченных людей, которых новая школа называет преступным типом и существование которых в
обществе признается главным доказательством необходимости уголовного
закона и наказания.
Послушать, так нужная степень нравственного развития у всех уже есть, как будто каждый уже достиг его и носит у себя в кармане, как табакерку, что это «само собой разумеется», что об этом и толковать нечего. Все соглашаются, что
общество существовать без этого не может, что гуманность, честность, справедливость — суть основные
законы и частной, и общественной жизни, что «честность, честности, честностью» и т. д.
Должен оговориться, что природу я ставлю выше кошмарных
законов цивилизации и
общества.
Но сейчас я остро сознаю, что, в сущности, сочувствую всем великим бунтам истории — бунту Лютера, бунту разума просвещения против авторитета, бунту «природы» у Руссо, бунту французской революции, бунту идеализма против власти объекта, бунту Маркса против капитализма, бунту Белинского против мирового духа и мировой гармонии, анархическому бунту Бакунина, бунту Л. Толстого против истории и цивилизации, бунту Ницше против разума и морали, бунту Ибсена против
общества, и самое христианство я понимаю как бунт против мира и его
закона.
Нельзя отказаться от любви, от права и свободы любви во имя долга,
закона, во имя мнения
общества и его норм, но можно отказаться во имя жалости и свободы.
Я никогда не говорил о восстании «природы», восстании инстинктов против норм и
законов разума и
общества, я говорил о восстании духа.
Крестьянин из ссыльных может оставить Сахалин и водвориться, где пожелает, по всей Сибири, кроме областей Семиреченской, Акмолинской и Семипалатинской, приписываться к крестьянским
обществам, с их согласия, и жить в городах для занятия ремеслами и промышленностью; он судится и подвергается наказаниям уже на основании
законов общих, а не «Устава о ссыльных»; он получает и отправляет корреспонденцию тоже на общих основаниях, без предварительной цензуры, установленной для каторжных и поселенцев.
— Это вздор: родительская любовь предрассудок — и только. Связь есть потребность,
закон природы, а остальное должно лежать на обязанностях
общества. Отца и матери, в известном смысле слова, ведь нет же в естественной жизни. Животные, вырастая, не соображают своих родословных.
Как жалок, напротив, кто не умеет и боится быть с собою, кто бежит от самого себя и всюду ищет
общества, чуждого ума и духа…» Подумаешь, мыслитель какой-нибудь открывает новые
законы строения мира или бытия человеческого, а то просто влюбленный!
Охранители
закона и столпы
общества обыкновенно разные требования предъявляют к себе и другим.
И тогда трагический характер приобретает столкновение личности, борющейся за высшие ценности, с социальным
законом, с нормами
общества.
Общество делается носителем и охранителем нравственного
закона.
Этика
закона, выработанная в эпоху абсолютного господства рода и
общества над личностью, терзает личность и тогда, когда уже пробудилась личная совесть и в нее перенесен центр тяжести нравственной жизни.
Но сам нравственный
закон, который личность должна свободно в себе раскрыть, определяется
обществом, он общеобязателен, а общеобязательность всегда носит социальный характер.
Моральные идеи имеют социальное происхождение и развиваются по социальным
законам, определяющимся
обществом.
В автономной, но законнической этике Канта носителем нравственного
закона, правда, является личность, а не
общество.
Этика
закона и значит прежде всего, что субъектом нравственной оценки является
общество, а не личность, что
общество устанавливает нравственные запреты, табу,
законы и нормы, которым личность должна повиноваться под страхом нравственного отлучения и кары.
Уже греческая этика, начиная с Сократа, пыталась эмансипироваться от власти
общества и
закона, пыталась проникнуть в личную совесть.
Антигона трагически отстаивает свое право похоронить своего брата, что имеет для нее высокую ценность, против социального
закона, против норм окружающего
общества.
То, что было сознанием в жизни древних
обществ, установленные
законы, нормы, ограничения, делается потом подсознательным и существует как атавистический инстинкт.
Так, коммунистическое
общество тоже исключительно основано на благодати, а не на
законе, хотя и на благодати темной и нехристианской.
Последствием этого является тиранство
закона, которое есть тиранство
общества над личностью, общеобязательной идеи над индивидуальным, личным, неповторимым, единичным.
Средневековая теократия, восточная и западная, императорская и папская, хотела быть
обществом, основанным не на
законе, а на благодати.
Это есть господство
общества и общего с его
законами и нормами над внутренней, интимно-индивидуальной и неповторимой в своем своеобразии жизнью личности.
Под властью
закона живет человеческое
общество, строит свои царства и цивилизации.
Теократическое благодатное
общество символизирует Царство Божье в природно-историческом порядке, который подлежит
закону.
Происходит двойной процесс: в порядок благодати, в духовное
общество, в церковь проникает законничество, и в порядок
закона, в
общество мирское, в государство и культуру проникает начало благодати, уже искаженное законничеством.
Этика
закона не знает внутреннего человека, она регулирует жизнь внешнего человека в его отношении к
обществу людей, она покоится на том, что я называю внешним иерархизмом в отличие от внутреннего иерархизма.
Этика творчества исходит от личности, но направлена она не на личность, а на мир, в то время как этика
закона исходит от мира, от
общества и направлена на личность.
Он падает жертвой
закона, социальной обыденности, das Man, «так говорят»,
общества.
Фарисейская этика
закона не любит больных и грешников, ее представители живут в
обществе праведных и чистых и охраняют свои белые одежды.
Но это и значит, что Богу, совести, правде, внутреннему человеку нужно повиноваться больше, чем
обществу, чем социальной обыденности, чем внешнему
закону.
Человеческое
общество обречено жить не только под
законом нравственным, но и под
законом государственным, не только под
законом, предложенным человеческой воле как долг, но и под
законом, принуждающим себя выполнить.